И. Е. ЛОЗА. «БЫЛИ ВАРНАЦКОГО СЕЛА» Часть III.  ДЕТИ СВОБОДЫ

СПЕШИЛ СОЛДАТ ДОМОЙ

Поезд последний раз дернулся, завизжал тормозами и стал.

— Станция Кармак. Остановка — две минуты. Поторопитесь, граждане, — устало оповестила проводница вагона. Григорию, с волнением ждавшему этого мгно­вения — ступить на родимую зем­лю после четырехлетней отлучки, показался до обидного равнодуш­ным голос проводницы, и он озор­но выкрикнул самому себе:

— С прибытием, братцы фрон­товики! — Хлопнул дверью там­бура, как будто отсалютовал.

Холодной, тугой волной воздуха обкатил Григория поезд, тороп­ливо умчавшийся дальше, к Тюмени. И вот она, знакомая полос­ка станционного перрона, где Григорий с Екатериной расстались в июле сорок первого года, кар­ликовый домишко с черно-белой вывеской на фронтоне «Кармак» и тополя. Вроде бы, никаких пе­ремен --- ничего не добавилось и ничего не убыло с той поры, только лежит на всем печать запущенности: покосилась оградка с редкими почернелыми от време­ни штакетинами, недвижно повис­ла на одной петле калитка, гус­то засыпана жухлой листвой давно не топтанная тропинка. За­вершало унылую картину совершенное запустение некогда бойкого, шумного места.

«На фронт отправляли односе­льчан партиями, с речами и пес­нями под гармошку, а возвраща­емся поодиночке, — с грустью подумалось вдруг. — Может, оно и лучше так-то». Зачем бередить людям кровоточащие раны чужой радостью?» — Натянул Григорий поглубже, до переносицы пилот­ку, поправил шинель, бросил за плечо вещмешок и пошагал прямиком по размытой дождями до­роге.

Помнил и ее, залетную, до пос­леднего нырка и колдобины. Еще до войны, когда перевозил из Успенки бумагу, а с Кармака — сы­рье для фабрики, довелось ему намотать за «баранкой» несчетные километры. И хоть дорога эта — мучительница шоферская, и каждый метр ее, почитай, уло­жен матерками, все же своя, чер­тяка, единственная. Дорогой жизни зовут ее фабричные, ни­как иначе.

Остановился в раздумье у двухэтажного бревенчатого до­ма, огороженного высоким забо­ром: зайти или нет? Прежде здесь размещались база фабрики со складами, конторкой, просторной комнатой-сборней, где к лю­бую пору бывало людно: днюют и ночуют грузчики в ожидании вагонов, бедовые шоферы, за ни­ми вяжутся приезжие, большей частью успенские и командированные: «Подбрось, милок, до фабрики». Сколь разговоров тут обговорено, дивных историй наслыхано! Любопытство взяло верх, Григорий дернул на себя дверную скобу и только пересту­пил порог, как до слуха донес­лась брань.

— Я этъ ее, зануду, чуть жи­вую до Кармака дотянул. Задняя рессора хряпнула, двигатель за­чихал, глохнет. Да... такая ра­бота! — голос парнишки срывал­ся на «петуха». — Алло, Успенка! Иван, ты куда опять запро­пастился? Не мешайте, мы гово­рим. Иван, передай механику, что заночую на Кармаке, жду рес­сору. Кто поутру выезжает, a? Не знаешь? Алло, алло! Опять пропала... — парнишка досадно бросил телефонную трубку на рычаг, растер куцей кепчонкой грязь по взмокшему лбу и тупо уперся взглядом в незнакомца:

— Чего тебе, служивый?

Да вот, вишь, послушать ин­тересно.

— Чо интересного? Кажись, не кино тут, а база.

— Народ-то где?

— Какой еще народ. Васька с Петром вона на погрузплощадке машину ослобоняют. Тебе ко­го?

Григорий скинул мешок на лав­ку, прошелся по широким полови­цам, выглянул в оконце. Его не переставляло удивлять и коро­бить безлюдье. Такую же зата­енную, мертвую тишину не раз случалось ему наблюдать, когда проезжал в прифронтовой полосе на своем «студебеккере»: все жи­вое трепетно замирало и хорони­лось в ожидании чего-то грозно­го, неумолимого. «Неуж и тут, в глуши, война повыкосила лю­дей? Ежели эких безусых маль­цов за руль садят, знать, шибко худы дела на фабрике», — рас­суждал он. Глянул на парнишку, а тот уже свернулся калачиком на лавке, сунул нос под худую фуфайчешку, чтоб согреться ды­ханием и скорее уснуть.

— Ай не из Зыбиных ты, па­рень?

— Так точно, товарищ старши­на. Сенькой звать. А я штой-то никак тебя не признаю.

— Рыбаков, Стало быть, земляк.

— Он самый. Чего вскинулся-то?

— Так ведь это самое… Да у нас в гараже, когда экзамены на права водителей принимают, то обязательно спрашивают, знаешь ли, кто были первые шоферы на фабрике. Как же не знать, говорю, когда на стенке вывешены фотографии первых на фабрике автомобилей ДМО-3, под ними фамилии трех водителей: Рыба­ков Григорий Петрович, Гераси­мов Иван Игнатьевич, Кривошеин Василий Васильевич. 1934 год. Так что вы, Григорий Петрович, у нас вроде как история СССР.

— Ну, уж хватил — история, — смущенно улыбнулся Григо­рий. И все-таки приятно услы­шать, что товарищи помнят его. А ведь таким же зеленым, как Сенька Зыбин, поступил на фаб­рику в 1930 году, дрова на ло­шади доставлял с лесозаготовок. Видно, самой судьбе угодно было распорядиться таким образом, чтобы именно он, Гришка-коновозчик, младший из знатных бра­тьев Рыбаковых, Якова и Ивана, первых в Успенке коммунистов, добровольцев Красной Армии 1918 года и участников граждан­ской войны, стал первым на фаб­рике водителем отечественного автомобиля АМО-3. Дива-то бы­ло! Весь поселок сбежался тогда поглазеть на «самоходную телегу». Позже поступали машины и похлеще — ГАЗ-АА, ЗИС-5. Да, первенцы навсегда останутся в памяти людской.

— Значит, говоришь, ночевать тут сподобился, а я-то думал к тебе в попутчики попрошусь. Че­го уж, пойду пешком, авось, под­фартит на какую попутку.

— Ты чего, ошалел, дядя Гри­ша? — Сенька вытаращил глаза.

— Сорок километров по грязи то­пать! Давай уж до утра погоди,

— Недосуг мне годить, Сеня, и без того уж загодился. От са­мого Кенигсберга добираюсь до дома без перекладных, без пере­дыха. Знаешь такой город в Пруссии? Откель тебе знать, где начал и где кончил войну гвар­дии старшина автобата Рыбаков. История! А ты мне: ложись спи.

— Куды ж деваться, чо де­лать? Машина-то сломана.

— Чо делать? А ну-ка, пойдем, покаж свою красулю, — Григо­рий распахнул дверь, и Сенька

виновато потопал во двор, как школяр.

С двигателем разобрались ско­ро — очистили от нагара, просу­шили отсыревшие свечи, а с рессорой пришлось повозиться — перебрать верхние листы, корен­ной оказался, к счастью, целым. Когда и это закончили, Григо­рий подманил пальцем Сеньку и шепнул ему на ухо что-то та­кое, отчего тот ровно огнем взял­ся.

— А теперь, паря, живо грузись и поехали.

Уже вечерело, когда тронулись с Кармака, а пока пересекли Си­бирский тракт, то и вовсе стем­нело. Машина гудела надсадно, норовя при каждом нырке вырва­ться из плена склизлой, как мы­ло, грязи, скрывшей под собой глубокую колею. Григории отметил, что Сенька молодцом дер­жится за рулем, вовремя сбросит или добавит газа, переключит скорость, вырулит, чтобы не за­несло машину в топкую обочи­ну.

«Шустрый, а машина без хозяй­ского догляда», — думал Григо­рии, напряженно глядя на высвеченную фарами дорогу и прижа­тые к ней кусты тальника. Слева пошли заливные луга, справа за­виляла змеей не по времени пол­новодная Пышма. Дорога в этих низинных местах завсегда палая, при первой же непогоде и вовсе становится непроезжей. Теперь только глаз да глаз нужен, не выбиться бы из колеи. Крутой поворот, и машина, не послушная руке шофера, бессильно засколь­зила и мертво села на обочину. Как ни надрывал Сенька мотор, как ни крутил руль, исторгая при этом фонтан матерков, — пус­тое.

— Хана, товарищ старшина, приехали. Где прикажете постель­ку стелить? На лугу вон стожки не убраны.

— Стой, Сеня, поправочка. Первая - ехать нам еще далеко, вто­рая - сенцо не для постельки, а для подстилки сгодится, третья - запамятовал, что я старшина гвардейский. Так слушай приказ: подай мне лопату и неси сена по­больше.

Засветив фонарик, Григорий внимательно осмотрел дорогу и обочину с выходом на луг, проко­пал канаву, согнал по ней воду, подбил под колеса сена, сел за руль, Сенька — рядом.

— Держись, паря! — С этими словами Григорий резко крутанул руль влево, дал машине полный газ, и та сорвалась с места, выле­тела на зыбкий ковер луговины, помчалась по стерне, по кочкарнику с такой прытью и такими прыжками, что Сенька хотел бы­ло крикнуть «куда», да получилось пресмешное «куд-куда». Выбрав свороток, Григорий схо­ду загнал машину на дорогу и тормознул.

Так -то оно по- гвардейски: выдержка, смелость, расчет. Нy, чего сумной такой, Сеня!

Они снова поменялись местами. Предельно внимательно Сенька следил за дорогой, машина шла внатяжку, не ходко, но ровно. Когда миновали деревню Мостов­щики, Григорий глянул на часы: полночь.

— Какое сегодня число?

— Должно, уж 27 октября.

— Теперь признаюсь, пошто то­ропил тебя на Кармаке. У моей дочки Иринки день рождения. Восемь лет. Половина из них без меня.

— Поспеем дядь Гриша. До Бочкарей бы добраться.

В ответ на Сенькины слова ма­шина вдруг забуксовала, закача­лась туда-сюда, замерла.

— Уросливая она, что ли? Вот уж правду говорят: собираясь в дорогу, не зарекайся, — заглу­шив мотор, Сенька нехотя выб­рался из кабины, ругнулся в темноту по поводу того, что зачерп­нул поверх голенищ кирзовых сапог дорожную стынь, и принялся за свое привычное дело. На то, чтоб высвободить машину из глубокой промоины, потратили ча­са полтора-два. И только когда тронулись дальше, Сенька спро­сил:

— А что, дядь Гриша, в Германии тоже эдак-то.

— Кого там! Дороги ихние, германские, мощеные или асфаль­том, бетоном крытые, деревцами обсаженные. Конечно, не ровня нашенским хлябям, — Григорий замолчал, отдавшись своим мыслям, и продолжал совсем про дру­гое, нечто более важное. — Ниче­го паря, война многому научила нас, поживем — обстроимся. Чай, и мы не лыком шиты.

— Ты про чо баешь?  В толк взять не могу.

— Придет пора — поймешь. Скажи-ко, Сеня, много мужиков наших с фронта вернулось?

— Да помаленьку собираются. На днях вот Назаров Иван Алек­сеевич на фабрику заявился.

— Это сеточник буммашины? Нас же в одно время на фронт взяли, в июне 41-го.

— В кителе, значит, при всех боевых наградах, последняя — «За взятие Берлина». Мария Ивановна, жена евонная, ни на шаг не отходит, нарадоваться не мо­жет, что дядя Иван целым и невредимым возвернулся.

— А еще кто?

— Абрамов Михаил Иванович, сеточник. Леднев Семен Василье­вич всю войну прошел, через Сталинградскую битву, в Чехосло­вакии встретил День победы. Повезло мужику. Петельский Нико­лай Васильевич сейчас начальни­ком планового отдела робит.

— Все? Не густо. А как на фабрике дела?

— Да какие дела… Худо, нечем хвастать. Одни бабы, старики да ребятишки управляются. Замотались. Оборудование поизносилось и смены ему никакой. Поломки, простои — маета и только. Ты вот давеча на Кармаке по дурно­му обозвал меня втихаря, а нет чтоб спросить: мол, как ты, Се­нька, растуды тебя в кочерыжку, робишь, год кончается, а ни одной запчасти на машину не по­лучал, — и проглотив застрявший в горле комок обиды, напослед добавил, — такие вот наши де­ла.

За Бочкарями дорога круто уда­рилась влево, подалее от пышминских лугов, прижалась к краю соснового бора. Почуяв под со­бой твердую почву, машина пош­ла шибче, как будто силы ее прибавилось. Григорий и Сенька помалкивают. Обговорено вроде бы все, да и усталость, бессонная ночь дают о себе знать. Свинцо­вой тяжестью наливаются руки и ноги, туманят голову монотонный гул мотора и духота. Чтобы сог­нать липучую сонливость, Григо­рий чуть приотворил дверцу ка­бины и подставил лицо к свежей струе воздуха.

— Так за всю войну никаких перемен на фабрике и не было, — подтвердил ранее сказанное Сенька. Приезжали, правда, в конце 41-го года инженеры-проек­танты то ли из Москвы, то ли из Ленинграда. Целая бригада всю зиму съемки на фабрике вела, какие-то изыскания. Что к чему, не знаю. Поговаривали у нас, будто бы фабрику наново пере­страивать собираются, на том все и заглохло.

— Перестраивать? — оживил­ся Григорий. — Видишь, еще в начале войны правительство ду­мало про то, что будет опосля. Значит, в самый раз мы с гобой, Сенька, угодим на большой раз­ворот работы. Представляешь — стройка в Заводоуспенке: новая фабрика, большие каменные до­ма в поселке, электрические лам­почки горят. И мы с тобой шага­ем по новой улице...

— Знамо дело, — не возража­ет Сенька безмерной фантазии гвардии старшины.

— Ну-ка, Сеня, нажми на же­лезку, дорога вроде направлять­ся сталa. Вишь, какой день занимается.

 

(И.Е. Лоза, «Дети свободы», газета «Знамя труда»  29 ноября 1986 года, № 143. Продолжение следует. Начало в № 142).